Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

ЗИЯРАТЫ КАЗАХСТАНА. АРЫСТАН-БАБ (АРСЛАН-БАБА)

Полулегендарная фигура суфия, которого в Казахстане называют Арыстан-Баб, а в других странах Арслан-Баба, остается, пожалуй, самой мистической в ряду Мастеров, учивших на территории современного Казахстана.

По преданию, Арыстан-Баб был сподвижником Пророка Мухаммеда, то есть родился за несколько веков (!) до начала своей работы в Средней Азии. Некоторые источники идентифицируют его с личностью Салмана-и-Фарси, распространявшего учение Пророка в Персии. (Данная идентификация, однако, помимо проблемы хронологии, создает много других вопросов, на которые я лично так и не нашла убедительных ответов, поэтому оставляю ее в области легендарного).

Легенда Казахстана гласит, что однажды во время совместной трапезы, на которой присутствовал Арыстан-Баб, Пророк вручил ему косточку хурмы, велев передать ее достойному преемнику Учения по имени Ахмад, и ради выполнения этой миссии одарив Арыстана-Баба необычайным долголетием. (Как пояснил один из друзей, на казахском языке любой экзотический фрукт с мясистой мякотью и косточкой называется хурма. Это могла быть как сама хурма, так и финик, маслина или нечто подобное. Учитывая местность, где жил Пророк, скорее всего легендарной косточкой изначально была именно косточка финика).

Итак, Арыстан-Баб получил предмет силы - аманат, который все это время носил у себя во рту, странствуя из одного места в другое, пока не пришел в местечко Яссы (в наше время город Туркестан на юге Казахстана). Встретив семилетнего Ахмада Ясави, Арыстан-Баб, наконец, узнал в нем индивидуума, предназначенного продолжить учение Пророка, и отдал ему аманат. Вскоре после этого события Арыстан-Баб перешел в лучший мир.
Collapse )

ХАДЖИ АБДУЛГАФУР РАЗЗАК БУХАРИ

...Когда наш дорогой Друг, мастер бухарской миниатюры Давлат Тошев, узнал о том, что мы собираемся встретиться с Хаджи Абдулгафуром, он сказал: «Вы будете у лучшего каллиграфа Бухары».

...Наш узбекский гид, узнав, к кому мы направляемся, сказал: «Устаз Хаджи Абдулгафур - один из самых уважаемых людей в городе, ученый, ведущий преподаватель медресе Мир-и-Араб и хранитель мемориала Бахауддина Накшбанда». Уважительное обращение устаз («старец, наставник») в Узбекистане используют для обращения к религиозным учителям, а титул «Хаджи» ставят перед именами людей, совершивших паломничество – хадж – в Мекку.

...Человек, который устроил эту встречу по нашей просьбе, назвал Хаджи Абдулгафура суфием Накшбанди и народным целителем.

...Один из наших товарищей, пока мы ехали на встречу с Хаджи Абдулгафуром, вспомнил, что слышал о нем как о писателе и когда-то читал его книгу о практиках Накшбанди.

Трудно было поверить, что все из вышеперечисленного может относиться к одному человеку, но все оказалось именно так – наш гостеприимный хозяин Хаджи Абдулгафур Раззак Бухари был всем этим, и еще много чем, что трудно передать словами... но все же попытаюсь.



Collapse )

БУХАРА-И-ШАРИФ, «БЛАГОРОДНАЯ БУХАРА»

Так с почтением называют Бухару, отдавая дань ее уникальной роли в духовной жизни народов Средней Азии (и не только). Как утверждал Георгий Гурджиев, «для того, чтобы понять тайную суть учения ислама, нет нужды ехать в Мекку, гораздо больше можно найти в Бухаре». Роль духовного портала, который в свое время выполняла Мекка, в определенный момент истории действительно переместился в Бухару, где успешно действовал  веками и, в некотором смысле, действует до нашего времени.

Портал бухарского медресе


Collapse )

СЕМЬ ПИРОВ БУХАРЫ. ЧАСТЬ 4. ХОДЖА АЗИЗАН АЛИ РАМИТАНИ

Все необычайные плоды трудов Ходжи Махмуда Фагнави не превосходят, однако, по значению для Ходжаган самого главного его вклада - воспитания своего духовного преемника, Али Рамитани, по прозвищу Нассадж, что означает «ткач».

Слава Мастера Ходжаган по имени Ходжа Али Рамитани, родившегося в селении Ромитан в 17 км от Бухары и известного больше как Ходжа Азизан («Высокочтимый»), распространилась еще при его жизни далеко за пределы района Амударьи. Его учеников приглашали учить в Самарканд и Балх, восставшие из руин, а также по всему Туркестану, Кашгарии и даже части Персии.

Во многом именно благодаря усилиям Ходжи Азизана Али произошло обращение монгольских ханов и знати в ислам. Это был важный тактический шаг Ходжагана, поскольку он дал Мастерам возможность учить открыто и влиять на сильных мира сего, не нарушая при этом правила не вступать в отношения зависимости от них. Признавая высочайшую духовную стоянку (хал) Ходжи Азизана, который сумел уравновесить эти два принципа, великий суфийский поэт Джалаледдин Руми в одном из своих стихов написал:

Если б речам состояние духа не предпочли,
Разве склонилась бы знать Бухары пред Ходжой Азизаном Али?
Collapse )

Йад Кард

Так называется одно из правил дервишей ордена Накшбанди. Йад Кардан или Йад Кард - особый вид запоминания, когда тонкие впечатления, полученные во время опыта интенсивного контакта с местами, людьми и силами Традиции, при помощи дополнительного осознанного усилия сохраняются для будущего возврата к ним в моменты необходимости. Можно сравнить этот процесс с сохранением воды в резервуарах во время дождя, к которым затем прибегают в период засухи, чтобы использовать живительную влагу.

Правило Йад Кард особенно необходимо во время паломничеств и караванов, когда невозможно сразу усвоить или даже запомнить в деталях все, полученное в это время. Потом, возвратясь в обычную жизнь и проходя по "меткам", оставленным в памяти при помощи Йад Кард, можно вновь (иногда даже более полно) испытать переживание контакта с силой Традиции, присутствующей в тех объектах, местах и людях.

Процесс разворачивания этого осознанно-сохраненного воспоминания, когда оно полноценно проживается вновь, называется
Йад Даштан или Йад Дашт, и есть применение еще одного правила Накшбанди.  

*****

В сентябре этого года мы с Друзьями посетили ряд мест в Узбекистане и южном Казахстане, связанных с суфийской Традицией. В Узбекистане это были города, в которых присутствие суфийского ордена Ходжаган ("Мастеров"), впоследствии Накшбанди, было наиболее сильным: Ташкент, Самарканд и Бухара (особенно Бухара, вокруг которой расположены места упокоения семи великих суфийских Учителей, связанных линией преемственности -силсила, которых объединяют под названием Семь Пиров Бухары).

В Казахстане это был город Туркестан недалеко от Чимкента, связанный с деятельностью ордена Ясави.
 

Каждый день нашего паломничества (в Средней Азии такие поездки называют зиярат) был настолько наполнен впечатлениями и переживаниями, что изложить даже наиболее важные из них в одной заметке не представляется возможным.

Поэтому я буду излагать их постепенно и понемногу, возможно, в течение нескольких месяцев, используя правило
Йад Дашт и восстанавливая тонкую сущность переживания каждого места по "зарубке", сделанной в памяти при помощи особого осознанного усилия во время его посещения.

В дополнение к этому, у меня есть желание и намерение собрать достаточно скупые и разрозненные сведения об Учителях ордена Ходжаган ("Мастеров"), места упокоения которых мы посетили, и изложить их в том виде, который был бы приемлем для восприятия читателем 21-го века.

Я надеюсь, что такого рода работа, хотя и осуществляемая главным образом для моего собственного образования и понимания, будет небесполезна и с точки зрения двух других ее линий - для моей группы (в данном случае, моих товарищей по каравану), а также для всех русскоязычных читателей ЖЖ, кто интересуется истоками суфийской Традиции.

Итак, со следующей недели начинаю цикл небольших заметок об Учителях Ходжаган, которые будут объединены под названием Семь Пиров Бухары.

ЭТО ЛЮБОВЬ

До неба тайного двойной звездой подняться,
Завес, нас разделивших, прочь отбросить мрак,
Жизнь тварную поправ, навек живым остаться,
Забыв о ног опоре, первый сделать шаг.

На мир вокруг смотреть, как на мираж пустой,
Всерьез не принимать то, что звалось «собой»...

О сердце, я сказал, каким благословеньем
Был для меня влюбленных тесный круг!
Чего глаза не зрят, иным увидеть зреньем, 
Внутри груди моей тебя касаться, Друг.


Руми
«Диван-и-Шамс-и-Табриз»
Перевод © Ассалам, 2016


This is love: to fly toward a secret sky,
to cause a hundred veils to fall each moment.
First, to let go of live.
In the end, to take a step without feet;
to regard this world as invisible,
and to disregard what appears to be the self.
Heart, I said, what a gift it has been
to enter this circle of lovers,
to see beyond seeing itself,
to reach and feel within the breast.


Rumi,
from The Divani-Shamsi-Tabriz


Aль-ихлас

СТАРЕЦ БЕЗГНЕВНЫЙ И БЕЗЗАВИСТНЫЙ

В чистый четверг кануна светлого Христова Воскресения хотелось бы поделиться небольшим отрывком из замечательной, хотя и малоизвестной, повести Николая Лескова "Запечатленный ангел". Случайно набрела на эту жемчужину несколько лет назад, и с тех пор в трудные моменты всегда вспоминается "старец беззавистный и безгневный", и его образ дает силы терпеть и предолевать.

Неизвестно, был ли у этого удивительно живого героя реальный прототип - вполне может статься, что и был - ведь Лесков был выходцем из духовной среды и, возможно, в его жизни когда-то случилась встреча, послужившая основой этому рассказу.


Повесть "Запечатленный ангел" рассказывает о случае, приключившемся в артели строителей-староверов. По стечению целого ряда несчастных обстоятельств главное сокровище староверов - чудотворная икона с охраняющим их ангелом была отобрана у артельщиков власть предержащими да еще и осквернена сургучной печатью, поставленной во время реквизиции прямо на лик ангела. С той поры общину стали преследовать несчастья и болезни, и они задались целью восстановить светлый лик, выкрав реквизированную икону и подменив ее копией.  Для написания копии требовался уникальный мастер-изограф (иконописец), на поиски которого и были отправлены двое артельщиков - Марк и Левонтий. Об удивительной встрече, произошедшей с ними в глухом лесном скиту, рассказывает этот отрывок из повести.

"И идем мы опять мирно и благополучно и, наконец, достигши известных пределов, добыли слух, что изограф Севастьян, точно, в здешних местах ходит, и пошли его искать из города в город, из села в село, и вот-вот совсем по его свежему следу идем, совсем его достигаем, а никак не достигнем. Просто как сворные псы бежим, по двадцати, по тридцати верст переходы без отдыха делаем, а придем, говорят:

"Был он здесь, был, да вот-вот всего с час назад ушел!"

Бросимся вслед, не настигаем!

И вот вдруг на одном таком переходе мы с Левонтием и заспорили: я говорю: "нам надо идти направо", а он спорит: "налево", и, наконец, чуть было меня не переспорил, но я на своем пути настоял. Но только шли мы, шли, и, наконец, вижу, не знаю, куда зашли, и нет дальше ни тропы, ни следу.

Я говорю отроку:

"Пойдем, Лева, назад!"

А он отвечает:

"Н-ет, не могу я, дядя, больше идти, - сил моих нет".

Я всхлопотался и говорю:

"Что тебе, дитятко?"

А он отвечает:

"Разве, - говорит, - ты не видишь, меня отрясовица бьет?"

И вижу, точно, весь он трясется, и глаза блуждают. И как все это, милостивые государи, случилось вдруг! Ни на что не жаловался, шел бодро и вдруг сел в леску на траву, а головку положил на избутелый пень и говорит:

"Ой, голова моя, голова! ай, горит моя голова огнем-пламенем! Не могу я идти; не могу больше шагу ступить!" - а сам, бедняга, даже к земле клонится, падает.

А дело под вечер.

Ужасно я испугался, а пока мы тут подождали, не облегчит ли ему недуг, стала ночь; время осеннее, темное, место незнакомое, вокруг одни сосны и ели могучие, как аркефовы древеса, а отрок просто помирает. Что тут делать! Я ему со слезами говорю:

"Левушка, батюшка, поневолься, авось до ночлежка дойдем".

А он клонит головушку, как скошенный цветок, и словно во сне бредит:

"Не тронь меня, дядя Марко; не тронь и сам не бойся".

Я говорю:

"Помилуй, Лева, как не бояться в такой глуши непробудной".

А он говорит:

- "Не спяй и бдяй сохранит".

Я думаю: "Господи! что это с ним такое?" А сам в страхе все-таки стал прислушиваться, и слышу, по лесу вдалеке что-то словно потрескивает... "Владыко многомилостиво! - думаю, - это, верно, зверь, и сейчас он нас растерзает!" И уже Левонтия не зову, потому что вижу, что он точно сам из себя куда-то излетел и витает, а только молюсь: "Ангеле Христов, соблюди нас в сей страшный час!" А треск-от все ближе и ближе слышится, и вот-вот уже совсем подходит... Здесь я должен вам, господа, признаться в великой своей низости: так я оробел, что покинул больного Левонтия на том месте, где он лежал, да сам белки проворнее на дерево вскочил, вынул сабельку и сижу на суку да гляжу, что будет, а зубами, как пуганый волк, так и ляскаю... И вдруг-с замечаю я во тьме, к которой глаз мой пригляделся, что из лесу выходит что-то поначалу совсем безвидное, - не разобрать, зверь или разбойник, но стал приглядываться и различаю, что и не зверь и не разбойник, а очень небольшой старичок в колпачке, и видно мне даже, что в поясу у него топор заткнут, а на спине большая вязанка Дров, и вышел он на поляночку; подышал, подышал часто воздухом, точно со всех сторон поветрие собирал, и вдруг сбросил на землю вязанку и, точно почуяв человека, идет прямо к моему товарищу. Подошел, нагнулся, посмотрел в лицо и взял его за руку да и говорит:

"Встань, брате!"

И что же вы изволите думать? вижу я, поднял он Левонтия, и ведет прямо к своей вязаночке, и взвалил ее ему на плечи, и говорит:

"Понеси-ко за мною!"

А Левонтий и понес.

11

- Можете себе, милостивые государи, представить, как я такого дива должен был испугаться! Откуда этот повелительный тихий старичок взялся, и как это мой Лева сейчас точно смерти был привержен и головы не мог поднять, и опять сейчас уже вязанку дров несет!

Я скорее соскочил с дерева, сабельку на бечеве за спину забросил, а сломал про всякий случай здоровую леторосль понадежнее, да за ними, и скоро их настиг и вижу: старичок впереди грядет, и как раз он точно такой же, как мне с первого взгляда показался: маленький и горбатенький; а бородка по сторонам клочочками, как мыльная пена белая, а за ним мой Левонтий идет, следом в след его ноги бодро попадает и на меня не смотрит. Сколько я к нему ни заговаривал и рукою его ни трогал, он и внимания на меня не обратил, а все будто во сне идет.

Тогда я подбежал сбоку к старичку и говорю:

"Доброчестный человек!"

А он отзывается:

"Что тебе?"

"Куда ты нас ведешь?"

"Я, - говорит, - никого никуда не веду, всех господь ведет!"

И с этим словом вдруг остановился: и я вижу, что пред нами низенькая стенка и ворота, а в воротах проделана малая дверка, и в эту дверку старичок начал стучаться и зовет:

"Брате Мирон! а брате Мирон!"

А оттуда дерзый голос грубо отвечает:

"Опять ночью притащился. Ночуй в лесу! Не пущу!"

Но старичок опять давай проситься, молить ласково:

"Впусти, брате!"

Тот дерзый вдруг отчинил дверь, и вижу я - это человек тоже в таком же колпаке, как и старичок, но только суровый-пресуровый грубитель, и не успел старичок ноги перенести через порог, как он его так толкнул, что тот мало не обрушился и говорит:

"Спаси тебя бог, брате мой, за твою услугу".

"Господи! - помышляю, - куда это мы попали", - и вдруг как молонья меня осветила и поразила.

"Спасе премилосердый! - взгадал я, - да уж это не Памва ли безгневный! Так лучше же бы, - думаю, - я в дебри лесной погиб, или к зверю, или к разбойнику в берлогу зашел, чем к нему под кров".

И чуть он ввел нас в маленькую какую-то хибарочку и зажег воску желтого свечу, я сейчас догадался, что мы действительно в лесном ските, и, не стерпев дальше, говорю:

"Прости, благочестивый человек, спрошу я тебя: гоже ли нам с товарищем оставаться здесь, куда ты привел нас?"

А он отвечает:

"Вся господня земля и благословенны вси живущие, - ложись, спи!"

"Нет, позволь, - говорю, - тебе объявиться, ведь мы по старой вере".

"Все, - говорит, - уды единого тела Христова! Он всех соберет!"

И с этим подвел нас к уголку, где у него на полу сделана скудная рогозина постелька, а в возглавии древесный кругляк соломкой прикрыт, и опять уже обоим нам молвит:

"Спите!"

И что же? Левонтий мой, как послушенствующий отрок, сейчас и повалился, а я, свое опасение наблюдая, говорю:

"Прости, божий человек, еще одно вопрошение..."

Он отвечает:

"Что вопрошать: бог все знает".

"Нет, скажи, - говорю, - мне: как твое имя?"

А он, как совсем бы ему не соответствовало, бабственною погудкою говорит:

"Зовут меня зовуткою, а величают уткою", - и с этими пустыми словами пополоз было со свечечкою в какой-то малый чулан, тесный, как дощатый гробик, но из-за стены на него тот дерзый вдруг опять закричал:

"Не смей огня жечь: келью сожжешь, по книжке днем намолишься, а теперь впотьмах молись!"

"Не буду, - отвечает, - брате Мирон, не буду. Спаси тебя бог!"

И задул свечку.

Я шепчу:

"Отче! кто это на тебя так грубительно грозится?"

А он отвечает:

"Это служка мой Мирон... добрый человек, он блюдет меня".

"Ну, шабаш! - думаю, - это анахорит Памва! Никто это другой, как он, и беззавистный и безгневный. Вот когда беда! обрящел он нас и теперь истлит нас, как гагрена жир; одно только оставалось, чтобы завтра рано на заре восхитить отсюда Левонтия и бежать отсюда так, чтоб он не знал, где мы были". Держа этот план, я положил не спать и блюсти первый просвет, чтобы возбудить отрока и бежать.

А чтобы не заснуть и не проспать, лежу да твержу "Верую", как должно по-старому, и как протвержу раз, сейчас причитаю: "сия вера апостольская, сия вера кафолическая, сия вера вселенную утверди", и опять начинаю. Не знаю, сколько раз я эту "Верую" прочел, чтобы не заснуть, но только много; а старичок все в своем гробе молится, и мне оттуда сквозь пазы тесин точно свет кажет, и видно, как он кланяется, а потом вдруг будто начал слышаться разговор, и какой... самый необъяснимый: будто вошел к старцу Левонтий, и они говорят о вере, но без слов, а так, смотрят друг на друга и понимают. И это долго мне так представлялось, я уже "Верую" позабыл твердить, а слушаю, как будто старец говорит отроку: "Поди очистись", - а тот отвечает: "И очищусь". И теперь вам не скажу, все это было во сне или не во сне, но только я потом еще долго спал и, наконец, просыпаюсь и вижу: утро, совсем светло, и оный старец, хозяин наш, анахорит, сидит и свайкою лыковый лапоток на коленях ковыряет. Я стал в него всматриваться.

Ах, сколь хорош! ах, сколь духовен! Точно ангел предо мною сидит и лапотки плетет, для простого себя миру явления.

Гляжу я на него и вижу, что и он на меня смотрит и улыбается, и говорит:

"Полно, Марк, спать, пора дело делать".

Я отзываюсь:

"Какое же, боготечный муж, мое дело? Или ты все знаешь?"

"Знаю, - говорит, - знаю. Когда же человек далекий путь без дела творит? Все, брате, все пути господнего ищут. Помогай господь твоему смирению, помогай!"

"Какое же, - говорю, - святой человек, мое смирение? ты смирен, а мое что за смирение в суете!"

А он отвечает:

"Ах нет, брате, нет, я не смирен: я великий дерзостник, я себе в небесном царстве части желаю".

И вдруг, сознав сие преступление, сложил ручки и как малое дитя заплакал.

"Господи! - молится, - не прогневайся на меня за сию волевращность: пошли меня в преисподнейший ад и повели демонам меня мучить, как я того достоин!"

"Ну, - думаю, - нет: слава богу, это не Памва прозорливый анахорит, а это просто какой-то умоповрежденный старец". Рассудил я так потому, что кто же в здравом уме небесного царства может отрицаться и молить, дабы послал его господь на мучение демонам? Я этакого хотения во всю жизнь ни от кого не слыхал и, сочтя оное за безумие, отвратился от старцева плача, считая оный за скорбь демоноговейную. Но, наконец, рассуждаю: что же это я лежу, пора вставать, но только вдруг гляжу, отворяется дверь, и входит мой Левонтий, про которого я точно совсем позабыл. И как он вошел, сейчас старцу в ноги и говорит:

"Я, отче, все совершил: теперь благослови!"

А старец посмотрел на него и отвечает:

"Мир ти: почий!"

И мой отрок, гляжу, опять ему в землю поклонился и вышел, а анахорит опять стал свой лапоток плесть.

Тут я сразу вскочил и думаю:

"Нет; пойду скорее возьму Леву, и утечем отсюда без оглядки!" - и с тем выхожу в малые сенички и вижу, что мой отрок лежит тут на дощаной скамье без возглавия навзничь и ручки на груди сложил.

Я, чтобы не подать ему виду тревоги, гласно спрашиваю:

"Не знаешь ли ты, где я зачерпну себе воды, чтобы лицо умыть? - а шепотом шепчу ему: - Богом живым тебя заклинаю, скорее отсюда пойдем!"

Но всматриваюсь в него и вижу, что Лева не дышит... Отошел!.. Умер!..

Взвыл я не своим голосом:

"Памва! отец Памва, ты убил моего отрока!"

А Памва вышел потихоньку на порог и говорит с радостию:

"Улетел наш Лева!"

Меня даже зло взяло.

"Да, - отвечаю сквозь слезы, - он улетел. Ты из него душу, как голубя из клетки, выпустил!" - и, повергшись к ногам усопшего, стенал я и планил над ним даже до вечера, когда пришли из монастырька иноки, спрятали его мощи, положили в гроб и понесли, так как он сим утром, пока я, нетяг, спал, к церкви присоединился.

Ни одного слова я более отцу Памве не сказал, да и что бы я мог ему сказать: согруби ему - он благословит, прибей его - он в землю поклонится, неодолим сей человек с таким смирением! Чего он устрашится, когда даже в ад сам просится? Нет: недаром я его трепетал и опасался, что петлит он нас, как гагрена жир. Он и демонов-то всех своим смирением из ада разгонит или к богу обратит! Они его станут мучить, а он будет просить: "Жестче терзайте, ибо я того достоин". Нет, нет! Этого смирения и сатане не выдержать! он все руки об него обколотит, все когти обдерет и сам свое бессилие постигнет пред Содетелем, такую любовь создавшим, а устыдится его.

Так я себе и порешил, что сей старец с лапотком аду на погибель создан! и, всю ночь по лесу бродючи, не знаю отчего вдаль не иду, а все думаю:

"Как же он молится, каким образам и по каким книгам?"

И вспоминаю, что я не видал у него ни одного образа, окроме креста из палочек, лычком связанного, да не видал и толстых книг...

"Господи! - дерзаю рассуждать, - если только в церкви два такие человека есть, то мы пропали, ибо сей весь любовью одушевлен".

И все я о нем думая и думал и вдруг перед утром начал жаждать хоть на минуту его пред отходом отсюда видения.

И только что я это помыслил, вдруг опять слышу, опять такой самый троскот, и отец Памва опять выходит с топором и с вязанкою дров и говорит:

"Что долго медлил? Поспешай Вавилон строить?"

Мне это слово показалось очень горько, и я сказал:

"За что же ты меня, старче, таким словом упрекаешь: я никакого Вавилона не строю и от вавилонской мерзости особлюсь".

А он отвечает:

"Что есть Вавилон? столп кичения; не кичись правдою, а то ангел отступится".

Я говорю:

"Отче, знаешь ли, зачем я хожу?"

И рассказал ему все наше горе. А он все слушал, слушал и отвечает:

"Ангел тих, ангел кроток, во что ему повелит господь, он в то и одеется; что ему укажет, то он сотворит. Вот ангел! Он в душе человечьей живет, суемудрием запечатлен, но любовь сокрушит печать..."

И с тем, вижу, он удаляется от меня, а я отвратить глаз от него не могу и, преодолеть себя будучи не в состоянии, пал и вслед ему в землю поклонился, а поднимаю лицо и вижу, его уже нет, или за древа зашел, или... господь знает куда делся.

Тут я стал перебирать в уме его слова, что такое: "ангел в душе живет, но запечатлен, а любовь освободит его", - да вдруг думаю: "А что, если он сам ангел, и бог повелит ему в ином виде явиться мне: я умру, как Левонтий!" Взгадав это, я, сам не помню, на каком-то пеньке переплыл через речечку и ударился бежать: шестьдесят верст без остановки ушел, все в страхе, думая, не ангела ли я это видел, и вдруг захожу в одно село и нахожу здесь изографа Севастьяна. Сразу мы с ним обо всем переговорили и положили, чтобы завтра же ехать, но поладили мы холодно и ехали еще холоднее. А почему? Раз, потому, что изограф Севастьян был человек задумчивый, а еще того более потому, что сам я не тот стал: витал в душе моей анахорит Памва, и уста шептали слова пророка Исаии, что "дух божий в ноздрех человека сего".

ПОДЛИННЫЕ СВОЙСТВА

Беседы, в которых я участвовала в последнюю неделю, снова возвратили к теме отношений и уроков, которые мы в связи с ними получаем.

Несколько отрывков, связанных с этой темой, мне хотелось бы привести:


Слишком быстро мы теряем своих друзей. Видишь ли ты, как в этом мире смертных ты делаешься для кого-то дорогим и близким другом, и этот человек становится в твоих глазах прекрасным, как Юсуф*, а затем, из-за единственного постыдного поступка, он исчезает, и ты теряешь его навсегда?

Форма его, подобная Юсуфу по своей красоте, превращается в волчью. Того же самого человека, который был для тебя Юсуфом, теперь ты видишь как волка. И тем не менее, его истинная форма не стала иной, но осталась такой же, какой была всегда. Из-за одного случайного действия ты потерял его.

Завтра, когда его теперешняя сущность превратится в другую сущность, как ты сумеешь распознать его, если никогда доподлинно не знал этого человека и не прозревал в его существо сколько-нибудь глубоко?  

Урок, который следует из этого извлечь, в том, что мы должны видеть друг друга по-настоящему. Мы должны превзойти хорошие и плохие качества, присущие каждому из нас лишь временно, и войти в самую сущность другого человека. Мы должны видеть с исключительной ясностью то, что качества, которые мы наблюдаем друг в друге, не являются нашими подлинными свойствами.

Руми. «Фихи-ма-фихи».


*Юсуф или Иосиф Прекрасный – сын библейского праотца Иакова, персонаж Пятикнижия, а также один из почитаемых мусульманских пророков. Истории его жизни посвящена сура Корана «Юсуф». Пророк Юсуф отличался необычайной красотой и целомудрием и, если какая-либо женщина обращалась к нему с просьбой, он прикрывал лицо, чтобы она не впала в искушение. Великий суфий Джами посвятил этому святому поэму «Юсуф и Зулейха», написанную в 1483 г. Согласно сюжету, Зулейха, жена хозяина Юсуфа, пытавшаяся соблазнить прекрасного раба, но отвергнутая им, от тоски и горя ослепла. Отказавшись от всего мирского, раздав свое богатство и став нищей, она поселилась в жалкой лачуге. За время своего отшельничества Зулейха поняла, что поклонялась человеческой красоте Юсуфа, сделав ее своим идолом. Страдания духовно преобразили Зулейху, и за земной формой своего возлюбленного она со временем смогла узреть истинного Возлюбленного, единственный источник красоты. Только после того, как душа Зулейхи повернулась от человеческого к  Божественному, она обретает счастье и любовь Юсуфа, который, проезжая по дороге мимо невзрачной нищенки, узнал Зулейху и сделал ее своей женой.

*****

Далее мне хотелось бы поместить один отрывок из рассказа об ученике мага.
Предыстория нижеследующего эпизода: молодой человек, переживший несчастную любовь и тяжело заболевший, попадает в дом к целителю-травнику. Его благодетель оказывается врачевателем не только тел, но и душ, настоящим алхимиком и Учителем.

Многое из того, что изложено далее, основано на реальном опыте.

«Осталось отдать мой последний долг перед тобой, самый важный. Помнишь, когда ты только приехал сюда, ты спрашивал меня, что такое любовь? Я тогда ответил тебе, что не смогу рассказать об этом, но могу провести тебя через переживание, которое когда-то было подарено мне самому. Сейчас ты готов к нему. Ты все еще хочешь этого?»

Владимир ответил, что он готов.

«Я должен предупредить тебя. Отворив эту дверь, ты не войдешь обратно. Ты не сможешь смотреть прежними глазами на мир и людей. Все, что было для тебя важным - даже сама твоя жизнь - перестанет быть таковым. Увлечения и заботы обычного человека станут для тебя пустыми и лишенными смысла, но ты должен будешь оставаться среди людей и принимать участие в их жизнях так, как будто все это имеет для тебя значение. Это превратится в работу, в каждодневное выполнение долга. Ты будешь делать все это, отдавая всего себя, в то время как твоя душа будет совсем в другом месте. Ты готов?»

«Раньше я мог бы сомневаться, но сейчас во мне не осталось ничего, что могло бы сказать нет».

«Хорошо. Тогда я проведу тебя в твое сердце».

Старец велел Владимиру сесть напротив и смотреть на пламя свечи, не отрываясь. В его комнате, как и во всем доме, сильно пахло пряными травами. Старец сидел молча и совершенно неподвижно, закрыв глаза. Владимир пытался сосредоточиться на свече, стараясь не отводить от нее взгляда. По прошествии некоторого времени Владимир почувствовал, что его сознание перемещается вглубь тела, словно спускаясь на медленно движущемся подъемнике, из головы, сквозь горло и грудную клетку, в сердце. Он очутился в подобии тесной теплой пещеры, куда не проникало ни капли света.  Владимира окутали полная темнота и безмолвие...

... Очнулся он от необычного света в комнате, хотя за окном все еще была ночь. Свет исходил от свечи, но был ровным и голубоватым, равномерно освещая все вокруг. Старца не было, а сам Владимир лежал на его кровати. Ему было очень трудно фокусировать взгляд – как бывает во сне. Когда он пытался всматриваться во что-то, оно тут же расплывалось и меняло очертания. Владимир сел на кровати и тут заметил, что в комнате был кто-то еще. Человек, лицо которого Владимир никак не мог рассмотреть,  сидел на месте Старца, но это был не Старец.
«Кто здесь?» - спросил Владимир. Он не ощущал страха или любопытства, как если бы обычные чувства его не касались. Человек обернулся к нему, и Владимир наконец-то смог рассмотреть, кто это был. Сердце его бешено заколотилось. Это была она!
Только она была еще прекраснее, чем когда-либо – может быть, из-за необычного ровного света, наполнявшего комнату, может быть, оттого, что Владимир как будто спал наяву, она выглядела даже более красивой, чем раньше.

Она стала говорить, но слова почему-то звучали не как обычно, а как бы внутри Владимира, как поток его собственных мыслей. И он отвечал ей так же, без слов. Почему-то было неудивительно, что такое возможно.

«Как ты оказалась здесь? Почему ты ушла? Видишь, я болею и умираю без тебя...»

«Болеет и умирает в тебе твоя самость, твоя страсть. Ты любил мою внешность. Моя форма – не я. Ты никогда не знал меня. Ты принял за меня то, что я взяла в долг, на время».

«Нет, это неправда! Я действительно тебя....»

Она не дала ему договорить, обняв за шею и прижавшись лбом к его лицу. Теплая волна, в которой смешались радость, жгучее желание и нетерпение, заполнили Владимира. Он обнял девушку и притянул к себе. В тот самый момент, когда он уже почти прикоснулся к ее лицу, прекрасный облик вдруг начал меняться.

Белая, ровная кожа начала на глазах темнеть, сохнуть и покрываться морщинами – глубокие борозды прорезали ее лицо вокруг глаз, рта и на лбу. Полные яркие губы за какие-то секунды посинели и сморщились. Владимир в потрясении застыл, наблюдая, как густые каштановые волны волос вдруг стали редеть на глазах, меняя свой цвет на грязно-серый и превращаясь в редкие космы. Сверкающие, светящиеся изнутри фиалковые глаза, когда-то сразившие Владимира своим огнем, потухли и стали поблекшими, безжизненными. Руки Владимира, которыми он по-прежнему, не в силах двинуться, обнимал ее, почувствовали, как гибкий тонкий стан девушки стал превращаться в дряблое тело старухи с выпирающими лопатками и сгорбленным позвоночником. Старуха подалась к Владимиру, пытаясь привлечь его к костлявой груди. С отвращением он отпрянул, отталкивая ее от себя, и бросился к двери. Позади себя он услышал дребезжащий смех. Дверь была заперта!

«Отсюда невозможно сбежать. Ты и я – мы в твоем сердце. Куда ты убежишь из своего сердца?» - услышал он насмешливый голос.

Владимир прижался лбом к двери и, обессиленный, заплакал. Не от поруганного желания, не от разочарования. Он плакал от отвращения, но не к старухе, а к одолевшему его вожделению, которое принимал за что-то возвышенное, и неприглядность которого ему было показана.

«Ты видишь, тебе не о чем жалеть, потому что ты ничего не потерял. Ты был одержим моей красотой, которая исчезнет, как апрельский снег, как только придет старость. Что станет тогда с неземной любовью?» - услышал он ее голос, снова ставший юным и чарующим.

Он обернулся и замер – в комнате все изменилось. То, что он увидел, уже не было старухой, и не было ею – земной женщиной, которой он бредил. Это было существо, состоящее только из света, яркого как молния, переливающегося сотней цветов. Оно не было нигде конкретно, но заполняло своим светом всю комнату – или так Владимиру казалось... Существо не было ни мужчиной, ни женщиной, и оно было величественно, непередаваемо прекрасно - вечно юной красотой, которую земной художник не способен передать, как ни пытается, изображая ангелов, потому что красоту эту глаза не могут видеть, но лишь одно око сердца.  И все же этот ангел была Она, Владимир совершенно точно знал это, сам не понимая как.

«Да, это и есть Я, настоящая Я, какая была до рождения земной женщиной, которую ты знал, и та, какой останусь после ухода».
Светящееся существо вызывало у Владимира ощущение родства, единства и близости, как если бы ангел был одновременно его матерью, любимой, сестрой, наставником и другом.  Он был связан с этим существом так интимно и тесно, что никакое земное родство или отношение не могло встать с ним в сравнение. Свет окружал его волнами любви и безусловного приятия. Он мысленно сказал ангелу:

«Ты так близка мне здесь, в сердце. Я чувствую что-то, что даже не могу даже назвать любовью, ведь как сказать, что правая рука может любить левую? Они неразделимы, они целое. Почему там, на земле, ты была так жестока ко мне? Твой уход довел меня до отчаяния и болезни...»

«Мы действительно близки – трудно быть ближе – поэтому именно я, приняв мое земное тело, должна была разбудить тебя, заставить тебя увидеть то, что ты должен был увидеть, и привести туда, где ты должен был оказаться. Ты сам просил меня об этом, потому что иначе ты не смог бы выполнить свое предназначение».

«Каково мое предназначение?»

«Ты скоро узнаешь».

«Скажи, почему я страдаю, и что мне делать с моей болью?»

«Я подарю тебе опыт понимания, который изменит все».

Владимир увидел, что за ангелом света поднялся огромный шар, подобный солнцу, в котором ангел растворился, поглощенный его мощью. Владимир осознал, что стоит уже не в комнате, а в чем-то, напоминающем бесконечный темный зал с множеством окон. Светящийся шар-солнце оказался за пределами зала и стал перемещаться вокруг него, освещая попеременно то одно, то другое из бесчисленных окон. Владимир, застыв, следил за его движением.

Он увидел, что когда солнце освещало какое-то из окон, окно становилось человеком, которого оживляли лучи огненного шара. Тогда от человека к Владимиру лился поток любви. Продолжая следить за лучом, исчезавшем в одном отверстии стены и через некоторое время появлявшемся в другом, Владимир узнавал своих родных, друзей детства, любившую его женщину, многих других людей. Из некоторых окон свет не уходил, и они оставались ярко освещенными, другие, ярко посветив какое-то время, затем угасали.

Вдруг в одном из оживших окон он узнал Ее. Владимир метнулся к ней, притянутый, как мотылек, огнем ее удивительных глаз. Но тут солнечный луч перешел к следующему окну, и в нем Владимир узнал Старца, а ее окно померкло, там уже не было видно ничего. Владимир пытался стучаться в потемневшее окно, плача, зовя ее по имени, пока его не сразило понимание: в этом окне света больше не будет, он переместился в другое место...

«Пока ты не повернешься к самому источнику Любви, к свету, ты обречен стучать в пустые окна, страдать и терзаться. Не теряй за этим всю жизнь, как другие. Пока ты скорбишь у окна, где когда-то был свет, проклинаешь его, умоляешь, грозишься, где-то в другом месте Любовь уже зажгла для тебя другое окно, другое сердце. Солнце может вернуться туда, где было однажды, а может уйти из того места навсегда. Но пойми, что Любовь никогда не бывает потерянной. Ищи ее источник, и Любовь всегда будет с тобой».

Владимир увидел свою жизнь со стороны, совсем по-другому, чем раньше. Он чувствовал спокойствие и доверие к любящему свету, и раскрылся ему. Внезапно он увидел прямо перед собой существо – такой же природы, как ангел. Это был он сам, только неизмеримо более прекрасный и величественный. Существо было его подлинным Я. Свет подлинного Я окутал его со всех сторон и вобрал в себя. Владимир больше не чувствовал себя человеком, но был существом света. Он осознавал свое тело, но как сущность не был отдельным ни от чего, ощущая все вокруг, как будто оно было продолжением его самого. Его удивляло, как он мог когда-то забыть это ощущение единства, оказавшись в теле. Последняя мысль, отмеченная его человеческим сознанием перед тем, как он пробудился, была о том, что нужно всегда, каждую секунду помнить, что он был, есть и всегда будет этим светом...

*****

Полный текст повести "Старец" здесь

Меж Каабой и капищем идольским....

Держит сердце в оковах моё форм мирских господин,
Но внутри всех сердец только Друг существует один.
Если роз аромат ветер с сада Его дон
есёт,
Словно
розы бутон, сердце путы свои разорвёт.

Ты приди к одинокому старцу в заброшенный скит
И скажи: будто брови любимой изгиб, край той ниши молельной извит.
Меж Каабой и капищем идольским — разницы нет,
Чего взор не коснись — только Бог, и везде Его свет.

Сущность суфия по бороде и лицу не прочесть,
В свойствах истинных - вот в чём суть дервиша есть.
Тот не дервиш, кто бреет главу. Дервиш - тот,
Кто главу, как Хафиз, не ропща, ради Друга кладёт.

Хафиз Ширази

Перевод АсСалам
(с текста на английском из книги The Way of the Sufi («Путь суфиев») Идриса Шаха


ЧЕРНЫЙ СВЕТ

Дар тарики тарикат («Путь сокрыт в темноте»)
                                                      Суфийский афоризм






О теме Черного Света меня заставил задуматься опыт, полученный во время прошлогодней поездки в один из современных центров Традиции в Южной Америке.

«Дария Нур» - так называется теккия, расположенная в небольшой удобной ложбинке на вершине горной гряды среди субтропических джунглей. Дария-и-Нур – имя одного из самых крупных в мире алмазов, которым когда-то владели императоры династии Великих Моголов. В переводе с персидского оно означает «Море Света».

Теккия в Дария Нур уникальна тем, что состоит из двух частей - верхней, находящейся на поверхности земли, и нижней — скрытой. В подземную часть теккии никогда не проникает солнечный свет. В нее ведет узкий темный коридор, который вечерами во влажном горном климате часто наполняется туманом, что придает поздним медитациям весьма мистический антураж.

Мне не давал покоя вопрос: почему именно это, самое что ни на есть темное, место назвали «Морем Света»? Мое недоумение разделяли и Друзья, многим из которых идея медитировать в полной темноте не очень нравилась, так как духовный свет они ассоциировали со светом физическим... и нередко я медитировала в темной теккии в полном одиночестве.


Вход в подземную теккию

Со временем я поняла, что предназначение подземной теккии совершенно невозможно понять, если не пересмотреть в корне все наши представления о том, что такое свет.

В предыдущей заметке я приводила одно из положений герметической науки о том, что видимый белый свет – лишь следствие воздействия эманаций Солнца на атмосферу Земли, в результате которого содержащийся в ней Универсальный Элемент распадается на составляющие его три части – активную, пассивную и нейтральную («От одного света – три света»). В этом процессе высвобождается скрытый огонь, содержащийся в любой материи, что и порождает свет. Сами же солнечные эманации никак не проявляют себя в отсутствии взаимодействия с материей, поэтому можно сказать, что они черны как ночь.

Эзотерическая Традиция утверждает: источник всего проявленного – скрытое. Белый свет сокрыт в Черном. При определеном воздействии, тьма рождает свет. «Путь сокрыт в Темноте».

Символически эта идея была представлена Черной Девой, локально проявляющейся как египетская Изида или Черные Мадонны готических соборов, появившиеся в Европе после походов тамплиеров. В данном случае черный цвет Дев не имеет ничего общего с идеей смерти или разложения, как предполагают (богиня Кали – из совершенно другой песни). Не имеет черный цвет Дев также отношения и ни к чему инфернальному и нечистому. Он символизирует тот самый непроявленный, «непорочный» Черный Свет, в котором белый свет скрыт, подобно младенцу в материнском лоне.


Черная Мадонна Шартрского собора



В суфийской Традиции этот парадокс двойственности и одновременно единства, который не вместить нашему разуму, постигают посредством повторений двух из 99-ти имен Бога – Йа-Захир (внешний, проявленный) и Йа-Батин (скрытый, тайный).  Идея двойственности в единстве также выражается в суфийских ритуалах чередованием света и темноты (самая важная часть зикра всегда проводится в темноте). «Шахматные» полы с черно-белой плиткой изначально были чертой суфийских теккий, в том числе и на западе. В свое время они даже служили своего рода опознавательным знаком сообществ Традиции. То же самое можно сказать о черно-белых костюмах-домино придворных шутов, чье вызывающее поведение напоминало о дервишах-маламати, скрыто несущих свет.

Слово черный в суфийской Традиции никогда не имело отрицательной коннотации: наоборот, оно всегда ассоциировалось с сокровенным, тайным, мудростью, так как арабский корень ФХМ, означающий «черный», также имеет значения «знания», «понимания». Согласно книге «Суфии» Идриса Шаха, суфийский термин "рас-аль-фахмат" (глава знания) обозначает процесс мышления человека, чье сознание было преображено до совершенства.

******

Замыкая круг: именно эту двойственность Черного и Белого света воплощает сдвоенная теккия в Дария Нур, с описания которой я и начала заметку. Полностью изолированная от солнца, подземная теккия создает идеальные условия для того, чтобы испытать прямое воздействие Черного Света. (В этой связи интересно заметить, что средневековые алхимики также помещали свои печи-атаноры в места, куда не попадал солнечный свет - об этом есть сведения в книгах Фулканелли).

Специфическое воздействие «скрытого небесного огня», согласно герметическому знанию, является наиболее эффективным в определенных точках сочетания солнечного и земного циклов - например, в период, когда Солнце проходит через созвездия Овна и Тельца.
Это время, как правило, соответствует празднованию Пасхи, и именно во время нашей пасхальной встречи прошлого года я и оказалась в Дария Нур. А о том, каким образом подействовало на меня пребывание в подземной теккии во время Пасхи, я, возможно, напишу позже, в подходящее время.